Графика
Gallery of Obvious
Flash
-
Сквозь вселенную
Музыка: Solar Fields
-
Push the Bush
-
Дождь
Музыка: Mujuice, Код дождя: Flash & Math
-
Земля
Музыка: Mujuice
-
Астронавт
-
Wise Mon's Cyber Cog
-
Медитация
Веб
Gamin
Hipster Reader
It's Opened!
The Gateway to the Wise Mon's Cyber Cog
Выставка «Слушай сердцем» (отзывы)
Письменное
-
Дядя Ваня
Как-то раз дядя Ваня вышел в магазин за хлебом, яйцами и молоком. Он напялил свою типичную ушанку, типичный синий с белыми полосками шарф и зелёную куртку.
— Здрассе, дядь Вань!, — озорно бросил ему соседский мальчишка, когда он вышел во двор.
— Ага, привет.Утро было серое с запахом бензина.
Дядя Ваня приоткрыл рот и выдохнул, изо рта повалил пар. «Видимо холодно», — подумал он.
Он дошёл до угла дома как его окликнул дворник:
— Привет, дядя Ваня! Как живёшь?
— Здарова. Да, нормально. Вот, за хлебом вышел.
— Хлеб всему голова!«И молоко с яйцами», — подумал дядя Ваня.
Снег хрустел под ногами.
Когда Иван завернул за угол, на него чуть не налетела управдом.
— О! Дядь Ваня! Как поживаете? Вон, мороз какой сегодня!
Дядя Ваня не определился, на что именно ему ответить и только махнул рукой и сказал, — «Да... за хлебом вышел», — и пошёл дальше.
А управдом ему вслед крикнула:
— Там в гастроном молоко завезли свежее! Поторопитесь! А то сейчас очередь будет!
В магазине было не людно, но уже невольно ощущалась какая-то суета.
Дядя Ваня сразу направился в кассу пробивать чек.
На кассе сидела молоденькая кассир Мария. Её внешность ещё не успела адаптироваться к окружающей действительности и смотреть на неё было было хорошо и приятно.
Подошла очередь Ивана.
— Ой! Дядь Вань! Здравствуйте! Что сегодня брать будете?
— Да, так. Хлеб чёрный, молока два литра и яиц десяток.
— Омлет что ли будете готовить?
— Да, может и омлет, — нехотя отозвался он.Дядя Ваня прошёл по отделам, сложил всё в авоську и вышел из магазина.
«И почему меня все называют дядей Ваней?, — думал он по дороге домой, — Родители ведь Анатолием назвали. Что меня все дядей Ваней зовут? Но, дядя Анатолий не звучит. Тут не поспоришь. А ведь как могло быть всё по-другому, звали бы меня Анатолием...»
-
Скамейка
— Клёпа! Клёпа, иди сюда! Клёпа, кому сказала?! Клёпа, иди сюда!
— Ну, что же вы так кричите?
— А как ещё с этой дрянью?! Она же по-другому не понимает!
— Ну, вы ещё и дрянью её называете. Разве так можно?
— Так она ж не слушается! Я её зову, а она даже ухом не это!
— Так вы же погулять вышли с ней, вот и пусть себе бегает. Зачем же кричать?
— А вдруг случится что?! А она там где-то! Что же тогда?! Собаки какие или хулиганы!
— Знаете, в таком случае следует на поводок вашу собачонку прицепить, а поводок к скамейке привязать и чтоб никуда она от вас не отходила. Так?
— Да что ж вы такое говорите? Как же она тогда кустики свои описает? Да и по-большому ей тоже надо. Не будет же она тут рядом со скамейкой дела свои?
— Ну, что же, тогда с ней ходите.
— Да куда там! Я ж старая уж! Ходить. Мне и сидеть-то порой тяжко, а уж ходить-то и подавно. Я сюда дохожу — еле ноги волочу, хотя тут вон через дорогу да под арочку.
— Ну, что же вы тогда от собачки-то хотите? Она же не человек, чтобы понимать все эти ваши проблемы. Да и побегать ей хочется. Простите мне, что я сейчас скажу, но я считаю, что не стоит обременять любимое вам существо своими всякими проблемами, если вы его на самом деле любите. А тем более собаку. Вы так не считаете?
— Вы меня простите, конечно! Обременять! Да кто ж её обременяет?! Каждый день кормлена, гуляна, в тепле да сытая живёт! Кто ж её обременяет?!
— Ну, вот вы сейчас сидите, кричите на неё. И себя изводите да и она не понимает чего вы от неё хотите.
— Я о ней забочусь! Это единственное моё, почти родное! Да как я могу обременять-то её?! Да я же каждый день кормлю её да вот до парка хожу! Хоть это мне ой как тяжело! Вы то вон — молодые! За девками наверное только так бегаете! Бабники! А мне думаете каково?!
— Вы меня простите, что завёл этот разговор. Я пожалуй пойду.
— Да уж, простите! Тоже мне, «обременяете»! Пойдите уж, пожалуй!
— Да, простите.
— Клёпа! Клёпа, иди сюда! Клёпа, кому сказала, сюда иди?! Клёпа!***
— Здравствуйте.
— Хм.
— Простите, я с вами поздоровался.
— Что? Со мной? Ах, да, простите, я не понял сразу. Здравствуйте.
— Хорошая погода сегодня. Люблю осень, когда вот так! Ну, как сегодня вот. Листья так, и цвет такой и небо вот такое. И воздух даже в такие дни какой-то другой. Прямо жизнь как будто передохнуть даёт от всего. От суеты, от невзгод всех этих. Хорошо так.
— Да, недурно.
— Вот, бывают же такие дни, а! Прямо сутра встаёшь и уже понимаешь, вот такой день будет сегодня. Даже ещё не подходя к окну. Открываешь глаза и видишь на стене такой особенный свет и всё. Потом встаёшь, уже в предвкушении, тихонько отодвигаешь занавеску и любуешься. Удивительно.
— Да, и правда.
— А что вы читаете?
— Газету.
— «Спорт Экспресс». Спортом интересуетесь?
— Да, вот, интересно было, как наши в хоккей сыграли. Вчера так и не досмотрел матч.
— И как сыграли?
— Выиграли, в кои-то веки. А то сколько ж можно проигрывать уже.
— А с кем играли?
— А вы не знаете?
— Нет, простите, как-то не слежу за этим.
— С Канадой.
— А, ну молодцы.
— Ничего себе «молодцы». Да это же Канада!
— Простите, но я не слежу за спортом. Мне что Канада, что Гваделупа, всё одно.
— А зачем спрашивали тогда?!
— Ну как же. Я же вижу, что вы читаете, вот и решил поинтересоваться.
— Да зачем же интересоваться, когда в этом ничего не смыслите?!
— Ну что же. Я же вижу вам интересно, вот и спросил.
— Да зачем вам-то это нужно?! Вы мне тут сначала про свою погоду! Про листочки! А потом вот так?! Хоккеем значит не интересуетесь, а голову людям морочите?! Да кто вам право дал?
— Знаете, извините. Я и не думал, что вы такой нервный, я наверное пойду. Извините.
— Нервный?! Да ты уж совсем перегибаешь! А ну пошёл вон отсюдова! Тоже мне, хрен нашёлся! Нервный! Пошёл вон!***
— Привет.
— Что, простите?
— Приветствую!
— А. Ну, здравствуйте.
— Прекрасный денёк сегодня, барышня. Не так ли?
— Только если вы не собираетесь его испортить.
— Ох-ох-ох! Какие мы, а?! Вам, что же, не приятно общество приличного мужчины в расцвете сил?
— Это вы-то приличный? Да от вас разит за километр! Уж куда приличнее!
— Ой, ну начинается! Разит! За километр! Я всего чекушечку ещё только! А уже разит, а! Обижаете.
— Да вас-то обидишь. Вы сами кого угодно обидете. В расцвете сил. У вас семья-то есть?
— Ну куда ж без семьи-то? Кончено есть! Дочурка, вот такая. Хотя нет, вот такая. Асей зовут.
— Ох, бедная ваша Асенька. Какой папашка достался.
— Ну хватит уж грубить-то. Что же это вы меня так? Что я вам такого сделал?
— Да, пока ничего. Но учитывая ваше состояние, вполне возможно что у вас что-нибудь эдакое на уме вертится.
— Слушайте, барышня. Что у меня на уме вертится — об этом не беспокойтесь. Я тут вам в постель не предлагаю да и вообще веду себя вполне прилично. Вот бабы пошли! И поговорить уже не с кем скоро будет.
— Ну знаете! Бабы! Бабы это может у вас! А я, извольте, женщина.
— Ох, простите, простите. У вас наверное и образование высшее имеется и книжечки читали и очёчки вон носите.
— Да, имеется! И книжечки читала! И очёчки ношу! А в чём, собственно, дело?
— Да, ни в чём. Тоска это всё смертная, знаете ли. Душит и душит. Я тоже книжечки читал, а вот до очёчков как-то и не добрался.
— Ну может и зря не добрались! Сейчас бы не приставали к незнакомым женщинам в парке! Да ещё и в пьяном виде!
— Не спорю, милочка. Не спорю! Желаю вам счастья, повышайте образование, не болейте и деток в тепле держите. До свиданья.
— Вот, простите, уж надеюсь, что нет!***
— Вот, смотрите, там девушка ждёт кого-то.
— Что? А. Где?
— Вон там, видите? Я пальцем уж не буду показывать, неприлично как-то, вдруг увидит. Вон, смотрите, пруд. Ива около него, видите?
— Иву вижу, она около неё? Не вижу там девушки.
— Да нет же, она левее, около уточек.
— Уточки, да. А, хотя нет. Не вижу девушки около уточек.
— Да нет же. Не у тех уточек. Ещё левее, там группка побольше.
— А! Вон уточки. Так. Там две девушки.
— Ну одна сейчас уйдёт. Что же она там встала-то. Вот, видите, ту, которая в шарфике?
— А, да, вижу. А почему вы решили, что она кого-то ждёт?
— Это не она.
— Так, а где же?!
— Другая — это она.
— Ага. Хорошо, без шарфика — она.
— Ну да!
— Так почему вы решили, что она ждёт кого-то?
— Ну вы посмотрите как она ходит из стороны в сторону. Нервничает наверное.
— Ну, вполне возможно. Но ведь может быть множество причин. Может она, простите, утопиться хочет.
— Да, Господь с вами! Скажете тоже. Да и не топятся в прудах. Топиться-то надо как следует! С моста уж тогда.
— Ну, тут вы, наверное, правы.
— Я так тоже когда-то ждала. Нервничала как, ох! Посмотрите как она томится.
— И что же, вы долго ждали? Тогда.
— Да, как обычно, он всегда опаздывал. Совсем всё у него было не так, как у всех мужчин. Всё он неряха какой-то был. Так у нас ничего и не сложилось. Можно сказать, зря ждала!
— Ну, почему же зря? Что-то же вы чувствовали?
— Ой, как чувствовала! Ничего важнее тогда не было. Всё было пусто и ничего не стоило, кроме этих встреч. Ради них каждый день после занятий в парк бежала.
— Ну вот видите, значит не зря.
— Ну вот! Я же говорила! Пришёл!
— И верно, пришёл.***
— А вот вы как считаете, человечество достойно?
— Достойно чего?
— Называться Человечеством! С большой буквы Ч!
— Ну знаете, эко вы решили такие философские темы поднимать!
— А что такого? Что я, не могу что ли? Почему же? Чем я хуже или лучше?
— Да, в общем-то ничем, но вот так вот сразу?
— А что собственно вас тут не устраивает?
— Да, всё устраивает, просто это ведь так сразу и не скажешь.
— Скажешь! Херня всё это! И дерьмо собачье! Херня и дерьмо!
— Ну, тут уж вы совсем решили всех под одну гребёнку.
— А почему нет? Вон, правительства что вытворяют?! Туда бомбу, туда бомбу, а туда гуманитарную помощь! Что же это, они могут всех под одну гребёнку, а я нет? От меня хоть вреда никакого, а от них?!
— Ну это уже вы кинулись в эдакие обобщённые рассуждения.
— А что плохого в обобщенности? Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо!
— Слушайте, ну не всё ведь так плохо?
— А я считаю, что всё вот так вот плохо! И лучшее, что может произойти — это массовое самоубийство из сочувствия к самим себе.
— Но постойте, как же тогда быть? Что же с жизнью станет?
— А она есть что ли?
— Ну как же, люди живут, что-то делают, детей воспитывают, прогресс двигают, влюбляются в конце концов!
— Люди — маленькие винтики в этой дерьмовой и хреновой системе! А дети — это потомство, которое ждёт такая же дерьмовая участь! А любовь имеет свойство кончаться бутылкой. Да и вообще, самое лучшее, что человечество изобрело за всё время своего существования — это алкоголь и табак. Ничего толкового больше и не было придумано, весь этот космос, вся эта электроника, всё это — херня и дерьмо собачье. -
Два
— Дважды два — четыре!
— С чего ты взял?
— Как с чего?! Это же… ну… очевидно!
— Очевидно? Оче-видно… хм… где видно? — она посмотрела в окно и пробурчала, — там вроде нет…
— Там, конечно, не видно! Это же абстракция! Она в голове! — он начал торжественно вышагивать по комнате, потом подошёл к открытому окну и плюнул туда.
— Не плюй, там же люди…
— М? Где? Я не вижу… Ха-ха! Снова абстракция! — он призадумался, — только немного другого рода… предположительная абстракция…
— Ммм… ну ладно… наша игра слов закончилась вничью… давай пить чай…
— Давай.Они стали пить чай и смотреть в открытое окно…
— Дважды два — предполагаемые люди… — задумавшись, сказала она.
— Хм… но почему дважды два? Они что, дружат парами? Или воюют? Дважды два…
— Хромосомы?
— Икс и игрек… не хватает немного…
— Руки и ноги?
— Ммм… подходит, но слишком просто… и как-то тупо…
— Ну да… они в теннис играют!
— О! Это куда интереснее… значит всё-таки воюют…
— Нет, тогда не в теннис… а как насчёт сорок два?
— Сорок два… четыре и два… мне лень думать, как уместить дважды два в сорок два, это какой-то математическо-метафизический предмет для обсуждения… давай останемся в чувственно-обывательской сфере…
— Хм… ну да, в окно плевать — очень чувственно!
— … может я с чувством плюнул?!
— С каким это?
— … торжества!
— Торжественный плевок… однако…
— Кстати, тоже абстрактный. Я мог торжественно плюнуть непонятно кому в глаз и непонятно что могло послужить причиной этого абстрактного торжества меня над непонятно кем…
— То есть… хм… это похоже на что-то связанное с вечностью…
— Именно так… что абстрактно — то вечно… и, чёрт возьми, в то же время просто не существует… хотя, и о существовании говорить сейчас странно…
— Попей чаю…
— Да…Они сидели, пили чай и смотрели в открытое окно…
— Что же будем делать? — спросил он.
— А чего тебе хочется?
— Сейчас?
— Да, сейчас.
— Воздушный шар… только я не хочу в нём лететь…
— А зачем он тогда?
— Образ хороший.
— Хм… тебе что, плохо?
— С тобой хорошо…
— … — она улыбнулась, — А чего тогда?
— Не знаю… — он улыбнулся, — наверное, в нём должен улететь весь мой балласт.
— Свой балласт надо отсортировать и на чердак сложить, милый…
— Сложил… но не отсортировал.
— Хочешь, я тебе помогу?
— … а я тебе?
— А у меня что?
— … балласт! … абстрактный, но балласт…
— Ну… у меня он более или менее в порядке… хотя, тоже бардак, и паутина везде…
— … давай пить чай.
— … давай… -
Рыбы
Однажды, какой-то очередной зимней ночью, одному незатейливому человеку приснились рыбы. Вот так. Непонятно кому приснились. Рыбы тоже были достаточно неопределённые, иногда даже теряли привычную для рыб форму и становились чем-то совсем непонятным…
Но человек задумался. С чего бы это вдруг рыбы? Он даже и не думал о них никогда. Ну рыбы, ну море, ну еда. О всяких там китах, спрутах и прочих морских гигантах он вообще не думал. А тут на тебе.
И начал он о них думать. Да так, что о себе иногда забывал, вообще обо всём забывал. В метро выходить на станциях, за обедом вилку изо рта вытащить, на улице иногда забывал, что идти надо, вставал как вкопанный и думал…
И так у него всё это в голове закрутилось, что скоро спать даже начал забывать. Решил тогда бросить всё и заняться рыбами. Бросил. Взял все деньги, что были, купил билет в тихий городок на побережье и уехал. К рыбам.
Рыбам надо сказать было достаточно всё равно, что среди них появился ещё один ластоногий. Опасались немножко, но не более. Привыкли потом. И человек привык. Рыбы ему нравились. Иногда ему даже казалось, что какая-нибудь рыбёшка ему подмигивает. Радовался, фотографировал, а дельфинов даже на плёнку записывал, но они редко в те места заплывали, поэтому записывал он их ещё реже, так как не всегда помнил, что надо бы оборудование прихватить.
И всё стало у этого человека хорошо. Просто всё хорошо.
А если бы рыбы не приснились? М? Ведь мог бы погрязнуть в городских нервных приступах паники и отчаяния. И не стать ластоногим чужим и немного опасным существом для стаек рыб.
А приснились. И стал. Не побоялся, нисколько.
Они, кстати, ему больше не снятся. Но это и не важно, ведь у него теперь всё хорошо.
-
Планеты
Три дня назад у нас произошло происшествие. Хотя, кому как. Кому три дня, кому два. Кому происшествие, а кому нет.
Взорвались две планеты. Небосвод озарили две вспышки. Хотя, что там… ничего не озарялось. Они просто потухли. То есть, получается, что взорвались они давно, а сейчас только мы заметили…
И что изменилось? Коровы всё так же щиплют травку, свиньи едят жёлуди, а листья опадают осенью и появляются весной.
А в чём же тогда происшествие? Никто в нашей деревне и не знал никогда об этих планетах. Это у меня телескоп, который от дяди достался. А у них что? Водка, коровы и свиньи.
А сколько жизни было на этих планетах?! А может и не было. А вдруг там те же коровы, свиньи и водка? А я тут с телескопом сижу на чердаке, читаю стихи и "Юный Техник".
А недавно влюбился. Ездил с дедом в наш райцентр, тётку проведать, а у неё дочка младшая. Мы с ней и не разговаривали никогда. А тут вдруг так вышло. Дед с тёткой пока чай пили, мы с её дочкой в комнате сидели. И так у нас разговор пошёл, и так она мне своей душой открылась, что теперь жуть как хочу ей про планеты рассказать.
Вот бы она сейчас на чердак забралась, я бы ей рассказал про планеты и мы бы смотрели в телескоп и я бы показывал где эти планеты были. Может быть, она бы стихи какие-нибудь вспомнила, а потом я бы тоже что-нибудь рассказал. А потом молчали бы и слушали как листья шуршат, как собаки воют.
Она как-то приезжала к нам, но мы тогда ещё не разговаривали. Но она сказала, что ей тогда понравилось. Утята особенно ей понравились. Как они за мамкой бегали, как в пруд за ней и плавали. Больше ничего не помнит.
Я бы тоже ничего не помнил. Телескоп и утята с книжками. И какое дело утятам до планет? Никакого. А ведь они с ними больше всего другого связаны. У меня в голове.
Взорвались две планеты. Утята спят. Любовь моя в райцентре. А у меня книжки, стихи, "Юный Техник" и целый чердак для неё.
-
Й
В этот чудный весенний денёк Олег Дмитриевич Кузнецов собирался на проверку местной музыкальной школы, она уже не первый десяток лет славилась своими талантами чуть больше чем на весь город, в котором жило около семи тысяч человек. Проверка была формальная, и как чиновник среднего ранга, Олег Дмитриевич должен был просто пройтись по аудиториям и зашарканным коридорам, понаблюдать процесс, поговорить с директором и завхозом, бегло осмотреть всякие малозначащие вещи, например пожарную безопасность или санитарные условия.
Об этом он размышлял, допивая утренний кофе с булочкой. Булочка была с маком, а кофе он варил сам, потому что ему просто так нравилось. В коридоре он посмотрел на своё пальто, на туфли, потом на портфель, на дверь спальни, потом на щетину в зеркале и решил, что пора бы уже выходить, а то люди ждут. Знают, что проверка будет, зачем же заставлять их нервничать…
На улице было хорошо, вообще хорошо. Солнце мягко тянулось сквозь деревья, тихо шелестели листья и было сухо. Только небольшие ручейки местами лились вдоль бордюров и с еле слышным журчанием исчезали за решетками стоков. Олег Дмитриевич шел не спеша. В правой руке портфель, левая в кармане пальцами перебирала швы и молнии портмоне. Глаза жадно и с прищуром высматривали каждую деталь пейзажа. Губы сложились в еле заметной улыбке. Удивительный день. Романтика внутри полностью совпадала с действительностью.
До музыкальной школы было не далеко, 15 минут пешком. 15 минут созерцания и гармонии с окружающим миром. Зачем же портить и комкать их в 3 минуты на транспорте? Светофор. Красный. Спешить было некуда, можно и подождать. Какая-то мамаша с сыночком перебежали, у сыночка большой ярко раскрашенный ранец квадратной формы. «Дура», — подумал Олег Дмитриевич и, дождавшись зелёного, пошёл дальше.
Вот и она, школа. Вокруг небольшой садик, в нём два дерева. Остальные зачем-то спилили, смотрится несколько голо и странно. Странно, потому что «Зачем же их, чёрт возьми, спилили?!» Ну ничего, наверное, у них были свои веские причины и, скорее всего, было проведено какое-нибудь общее собрание по поводу «облагораживания зелёной зоны на территории образовательного учреждения».
Он зашел. Внутри пахло… никак. Никакого запаха. Ему это показалось необычным, так как в зданиях таких заведений обычно как-нибудь да пахнет, то сыростью, то чем-то затхлым, то какой-нибудь хлоркой. А сейчас ничего. Это как-то подсознательно насторожило. Но всё же, нельзя вот так вот по запаху складывать мнение о таких вещах. И он не сложил, а пошел к старенькой работнице гардероба поинтересоваться, как пройти к директору. Она же в свою очередь, узнав кто он, решила даже провести его, из-за чего ему стало жутко неудобно. Во-первых потому что она очень медленно ходила, во-вторых потому что она очень много говорила, а в-третьих вынуждала чувствовать неудобство из-за того, что в таком возрасте и состоянии вот так себя утруждает. И за это уж, наверное, можно было потерпеть её медленный шаг и обилие речей! И Олег Дмитриевич вытерпел.
Кабинет директора располагался на втором этаже. Слава богу, не на третьем! Наулыбавшись друг-другу, старушка и Олег Дмитриевич распрощались. Постучал в дверь.
— Да-да, войдите!И вошел.
— Здравствуйте, меня зовут Олег Дмитриевич. Я пришел к вам с проверкой. Вам должны были позвонить в четверг по этому поводу.
— Да, конечно, здравствуйте, Олег Дмитриевич! — воскликнул директор, широко улыбаясь.
— Добрый день, — ответил Кузнецов и подумал, что этот директор как-то перебарщивает с интонацией и добродушием.
— Меня зовут Николай Николаевич. Ну-с! С чего начнем!?
— Давайте, пожалуй, просто пройдёмся, покажете что тут у вас. Как хотите, в общем, всё равно ведь всё осмотрим, — рассеяно проговорил Олег Дмитриевич и задумался откуда он взял это чёртово «Ну-с!»? Ему прямо как-то не по себе стало даже. Он оглянулся на дверь, посмотрел на шкаф у стены, в окно, на стол директора, но нигде не было ничего страшного и пугающего. Но вот это его «Ну-с!» Очень неприятно!
— Прекрасно! Чай оставим на потом! Сразу к делу! В таком случае, давайте начнём с наших классов фортепиано. Очень талантливые ребята!
— Хорошо, очень интересно. Хотя я в музыке больше любитель.Директор встал, подошел к двери, открыл её, вышел и жестом пригласил следовать за собой. Они пошли по коридору.
— Ну это ничего! Даже любитель будет очарован нашим Даней! Мастер! Гений!! Скоро весь мир о нём заговорит!
— Неужели так хорош, — пробормотал Кузнецов, рассматривая на дверях чёрные таблички с золотистыми цифрами и надписями, потёртый паркет под ногами, потёки на потолке… Что же здесь у них протекать может на втором этаже? Крыша ведь на третьем… Может кто-то суп разлил пока нёс из кухни в класс… Чёрт возьми! Какой суп? Какая кухня? Интересно, что там за Даня такой уникальный? Может быть он глухой или немой? Гениями так просто не бывают ведь. Может у него ноги нет? Это логичнее, хотя если бы не было руки, то это, несомненно, был бы гений. Одной рукой на фортепиано…
— А вот мы и пришли!Директор без стука открыл дверь с такой же чёрно-золотистой табличкой «Класс фортепиано». «Интересно», — подумал Олег Дмитриевич, «Даня здесь постоянно сидит или нет? От чая я бы сейчас уже не отказался.»
Класс был небольших размеров, на окне старая пожелтевшая штора. За фортепиано, видимо, Даня. Невысокий худенький мальчик, без очков, зачем-то, в белой рубашке и строгих штанишках. Он оглянулся на вошедших. Взгляд у него был слегка замученный. Рядом с ним сидела женщина в кошмарном чёрном платье с блёсткам. «Какого чёрта они так вырядились?», — подумал Кузнецов.
— Даня! Не отвлекайся! Сколько тебе повторять!? — повышала голос преподаватель, подкрепляя каждый слог ударом ладони о фортепиано.
— Елена Николаевна! Ну что Вы, в самом деле, так шумите?! — быстро заговорил директор.
— Ох! — она обернулась с испуганными глазами и немного подскочила на стуле.
— К нам гость пришел, а Вы вот так вот! Не хорошо! Познакомьтесь лучше, Олег Дмитриевич!
— Ой, здравствуйте. Так неожиданно. А мы как раз занимаемся. Данечка у нас умница! На прошлом областном конкурсе первое место занял!
— Здравствуй, Даня. Хорошо играешь? — спросил Кузнецов и подумал, что это был дурацкий вопрос. — Нравится играть? — опять не то, подумал Кузнецов. — Как тебе здесь? — наконец-то спросил он что-то, более или менее похожее на адекватный вопрос мальчику-пианисту в данной ситуации.
— Хорошо, — сказал мальчик слабым голосом и опустил глаза.
— Да ему здесь просто здорово! — воскликнул улыбчивый директор и потрепал мальчика по голове.
— Ну, Данечка, покажем Олегу Дмитриевичу как мы хорошо умеем играть?Данечка молчал.
— Мне кажется, он немного устал, — сказал Кузнецов, — Раз он выигрывал соревнования и так усердно занимается, пожалуй, мне не обязательно видеть, как он играет, чтобы убедиться в его умениях.
— Ну что вы?! Данечка устал?! Ерунда! Даня, ты ведь не устал?!Даня продолжал молча рассматривать что-то на полу.
— Ну в самом деле, мне кажется он устал. Так что, давайте продолжим осмотр, — сказал Кузнецов. — Что у вас еще есть? Ещё гении? Лауреаты какие-нибудь?
— Даня, как тебе не стыдно?! — с укором сказала Елена Николаевна. — Человек из правительства пришел посмотреть на нашу школу, а ты так всех подводишь!
— Николай Николаевич, пойдёмте? — с надеждой и нетерпением проговорил Кузнецов и открыл дверь.
— Как вам угодно! Как вам угодно! — снова почти заорал директор, уже не обращая внимания ни на Даню, ни на преподавателя. — Теперь флейта! — уверенно сказал он и уже направился по коридору.
— Подождите, — задумчиво сказал Олег Дмитриевич, — я там видел интересную табличку на двери. «Хоровой класс по переходу с А на Я и с А на Й». Можно посмотреть?Директор уже было открыл рот для очередной громогласной реплики, но так и застыл на пару секунд.
— Да, конечно! — оттаял он. — Пойдёмте! Только там сегодня ровным счетом ничего особенного!
— А что это вообще такое? — спросил Кузнецов, неспешно шагая рядом с директором.
— … это узкоспециализированное направление в хоровом пении. Тут, увы, похвастаться ничем не можем, — сказал директор, улыбаясь и виновато развёл руки.
— Ну, это ничего, не везде же быть лучшими.Директор воспринял это как комплимент и вновь оживился.
— Это вы точно подметили! — проорал он и расхохотался.
Они подошли к двери с табличкой «Хоровой класс по переходу с А на Я и с А на Й». Внутри было тихо, только какой-то нудный голос что-то вещал. Директор громко постучал, подождал немного, и они вошли.
В классе стояла какая-то совсем унылая атмосфера, на лицах у детей читалась смертная скука. У преподавателя — легкая тень безразличия и самодовольства, которое куда-то пропало при виде директора.
— Здравствуйте, Михаил Евгеньевич. Помните, я говорил про проверку в школе? Вот, знакомьтесь, Олег Дмитриевич.
— Эээ… Здравствуйте, — было видно, что он как-то не был готов к проверке и совершенно не знал, что сказать дальше.
— Ну, чем порадуете?! — поддержал директор.
— Нуу… Занимаемся, — немного неуверенно сказал Михаил Евгеньевич.
— А чем вы тут занимаетесь? — вступил Кузнецов. — Поёте?
— Нуу… Да. Но не совсем. У нас сегодня теоретическая часть. Читаем… пишем.
— А давно существует ваше отделение? Ни разу о таком не слышал, — поинтересовался Олег Дмитриевич.
— Нуу… Уже 3 года.
— Как интересно! — Кузнецову и вправду стало интересно. — А можете продемонстрировать?
— Эээ… М… Да, конечно. Коля, открой, пожалуйста, седьмое упражнение на сорок третьей странице.Олег Дмитриевич опёрся на первую парту руками, уставился в окно и стал ждать детского голоска, который споёт ему переходами с А на Я и с А на Й о божественной невинности и о жизни, в общем, обо всём…
— Айй… Айй… Аййаа… Аййаа… Айй… Айй… Аййаа… Аййаа…
Кузнецов сначала не понял, что происходит. Он стоял, смотрел в окно и судорожно думал, почему не слышно того божественного голоска. А вместо этого какие-то невнятные «ай» и «айа». Он выпрямился, приставил кулак к подбородку, сделал задумчивое лицо, чтобы не выдавать своего смущения, и стал ходить взад-вперёд между партами учеников и столом преподавателя. Он понял, что не обратил внимания на слово «упражнение» у Михаила Евгеньевича. Мальчик продолжал упорно выводить «ай» и «айа»…
«Что за чёрт? — думал Кузнецов. — Кому это надо и что они здесь делают? Бедный Даня…»
— А вы… поёте? — вежливо поинтересовался Олег Дмитриевич.
— Нуу… Ммм… Это же всё не так просто, сначала нужна подготовка. Без теории тут никуда. И… дисциплина.
— А причем тут дисциплина? — не понял Кузнецов.Михаил Евгеньевич занервничал, начал посматривать на директора и ёрзать на стуле.
— А хотя, есть у нас одна ученица! — воскликнул он. — Настя! Она у нас певица. Да, Настя? — с иронией сказал он.
Девочка на последней парте потупила взгляд и опустила голову.
— Только она совершенно не дисциплинирована, ни одного домашнего задания! Ничего не хочет делать! Но при этом поёт! Ну не смех ли?! — он ожидал поддержки директора, но тот замер и с тревогой в глазах уставился на Кузнецова.
У Олега Дмитриевича был задумчивый вид.
— А она может сейчас спеть? — спросил он.
— Что? Ну да, конечно, конечно, — сбиваясь, проговорил Михаил Евгеньевич. — Но я не знаю, как Вам это понравится, она ничего не делала… Настя, спой, пожалуйста.Настя сидела и никак не реагировала. Михаил Евгеньевич попросил еще несколько раз, прибавив еще несколько «пожалуйста». Потом к ней уже подошел директор и начал что-то нашёптывать с мерзко ласковым выражением лица. Она кивала ему в ответ, и наконец он отошел от неё с торжествующей миной.
Она встала и запела…
Чёрт возьми! Что это был за голос! Это был луч солнца, огромное белое пышное облако, поляна одуванчиков, бетономешалка с ромашками, божественное явление! Она пела, Кузнецов стоял в оцепенении. Он не мог ни двинуться, ни сказать что-либо, даже если бы ему сейчас дали в ухо, он бы никак не отреагировал. Так она пела вечность, через минуту вечность кончилась.
Олег Дмитриевич повернулся и быстро вышел из класса. Директор выбежал за ним.
— Я так и знал, что Вам не понравится! Так и знал! Ну, Настя! Ну это всё равно было всего лишь временное нововведение, что за чушь «Хоровой класс по переходу с А на Я и с А на Й»!? Только подумайте!
— Думаю, я видел, у вас течёт на втором этаже, и паркет местами прогнил. В холле я не видел ни одного огнетушителя. Думаю, дальше проводить проверку не имеет смысла, так как могут обнаружиться еще нарушения, что вообще может грозить вам закрытием. Так что разберитесь с этим, а пока, на две недели я приостанавливаю вашу деятельность.
— Но как?! Но что?! Ну почему?! А! Всё же… Ведь, Даня!Кузнецов уже ничего не хотел слушать. Он быстрым шагом шел к холлу, потом через дверь и на свежий весенний воздух. Но это не принесло никакого облегчения, а только сделало всё ещё хуже. Зародившийся внутри ужас уже никак не сочетался с этой весной. Зачем?! Зачем там мучают этих детей? Зачем уродуют всё то, что в них есть прекрасного? И кому нужны эти мучения?! Директору? Да ему эти дети вообще не нужны. Ему — зарплату, кресло, стол, хоть какую-нибудь власть, и он будет счастлив! Преподавателям? Да большинство из них сами дохнут со скуки! Да и цель у них не научить ребёнка, а заставить его выиграть какой-то областной, опять же, никому не нужный конкурс! Тогда зачем?! Что это вообще такое? Для кого? Не для детей уж точно! Но для кого тогда?!
И все эти мысли снова и снова одна за другой по кругу вертелись, роились в голове у Кузнецова, и он уже не понимал, куда идёт и зачем, и что ему сейчас делать. Он обнаружил, что уже сидит на чёрной литой оградке в парке, смотрит на пыльную тропинку и в голове у него звенит пустота. Ведь он тоже здесь. Он тоже заканчивал какой-то модный лицей, потом институт, потом еще что-то. И всё для чего? Для того, чтобы кушать маковые булочки на завтрак, запивать их кофе и потом идти на работу за свой стол с креслом…
В этот день на работе Кузнецов пожаловался на головную боль с самого утра и почти ни с кем не разговаривал, зарывшись в каких-то бумагах, которых накопилось достаточно, чтобы целый день провести за ними. А вечером, по пути домой, он купил пол-литра водки, две шоколадки и какой-то старый советский фильм, который давно не смотрел. И на следующий день, допив кофе с булочкой, начисто выбритый он пошел на работу, а по дороге иногда весело насвистывал мелодию из вчерашнего хорошего фильма.
-
Про девочку
В одном небольшом провинциальном городишке жила маленькая девочка. Звали её неважно как, потому что это вроде бы никакого значения и не имеет.
Так вот, каждый день она вставала, потягивалась, тёрла глазки и немного недоумённо смотрела по сторонам, делая вид, что всё вокруг для неё ново и интересно. Встав с постели, она шла к окну и открывла шторы. А там… а там всё было то же, что и вчера. Но девочка упорно делала вид, что там есть что-то новое! Конечно, она знала, что ничего нового и в помине нет, но всё же несколько мгновений пыталась найти взглядом хоть намёк на какие-то отличия от вчера… ну и вроде как находила: то кошка какая-то другая пробежала, то мусор как будто совсем другой лежит, то еще что-нибудь невчерашнее...
Полюбовавшись вдоволь на новое утро, девочка шла пить чай. Умывалась она уже после чая, потому что чай она пила с малиной и песочным печеньем, и не хотела, чтобы в зубах у неё оставались застрявшие косточки и крошки… Кстати, чай для неё каждый раз тоже приобретал всё новые и новые оттенки вкуса, запаха, а иногда даже цвета! Хотя… это могло быть всего лишь из-за того, что она плохо протирала глазки.
После завтрака и душа девочка собиралась идти на прогулку, опять же искать что-то новое и интересное… Незаменимыми попутчиками в её прогулках были зонтик с ушками и старый фотоаппарат, который хоть и был старый, но очень надёжный, девочка даже как-то раз призадумалась, а стоит ли его еще хранить, ведь он уже не новый… но поразмыслив, что по-другому она просто не сможет запечатлеть что-то новое, решила что одну старую вещь всё-таки можно держать, в виде исключения.
И вот, собравшись, девочка выходила на улицу. Жила она в стареньком квартале, сама не знала почему, ведь всё новое происходило в новых кварталах! Там возвышались молчаливые новостройки, сигаретами дымились пастельные кофейни и пестрели модные салоны. А она жила в тихом квартале, где почти ничего и не происходило, иногда только проезжали какие-то очень хорошие машины, а очень хорошие люди там даже и не показывались. На улицах можно было увидеть только каких-то самых обычных людей, которые вроде как ничем и не выделялись, а просто сливались с этим кварталом и придавали ему видимость какой-то жизни. В общем тоска еще та, поэтому девочка как-то не заостряла внимания на этом всём и торопилась быстрее уйти подальше.
Пока она шла, мимо проезжали машины, маленькие и больше, иногда совсем большие, аж тень накрывала с головой. По пути в новые районы ей надо было переходить железную дорогу и пройти 5 автобусных остановок, на которых кучковались всё те же обычные, совсем неновые люди.
Иногда, пока она шла, в голове у неё начинали витать мысли о голубом небе, которое жуть какое неспокойное! О траве, которая колышется от каждого порыва ветра, который в свою очередь тоже очень и очень неспокоен… и вообще, в жизни всё так неспокойно! Когда девочка об этом задумывалась, ей даже становилось немного страшно, ведь какой бы она новой и необычной ни была, она тоже любила спокойствие, и уют… иногда… по утрам особенно. А то просыпаться в неуюте – совсем как-то неправильно. Но всё же уют она любила только по утрам, а вот особенно после обеда уют был для неё просто невыносим. И она всё время убегала от него.
И куда же она спешила? Да! В центр событий! И что же её там так привлекало? Что она там видела? А видела она там много всего интересного. Красивых людей, красивые машины, красивые витрины… правда, иногда попадались какие-то совсем некрасивые бездомные люди и бродячие псы, но это было не так заметно на фоне всей этой красивости. И всё было пропитано чем-то современным, неуловимым… И девочка ходила, и жадно всё и всех разглядывала, пытаясь ничего не упустить и везде успеть!
Но всё же внутри, где-то глубоко-глубоко, что-то порой не давало ей покоя, а временами и вовсе лишало его! А что тут такого плохого, интересно? Она же наоборот всегда убегала от этого надоедливого покоя, и должна радоваться, что и глубоко внутри его нет…Но это, наверное, было какое-то другое волнение, потому что было отнюдь не приятно, а даже наоборот, от него делалось как-то очень задумчиво, тоскливо и грустно. И если она начинала пытаться разобраться в этом неприятном волнении, делалось еще хуже! Даже хуже чем когда она смотрела из своего окна на эту совсем обычную улицу. Так что она старалась отгонять поскорей от себя эти путаницы мыслей и непонятностей, и отдавалась шуму улиц с их желто-зелеными светофорами, приятно пахнущими кафе и неумолкающему рою красивых силуэтов...
И так она могла бродить до-олго! Иногда даже весь день. И совсем не чувствовала усталости! Но вот как-то, уже ближе к вечеру, она, загулявшись, поняла, что устала и надо дать ножкам отдохнуть. Когда она это поняла, как раз пересекала центральную площадь города, такую знакомую, но еще совсем не старую. Оглядевшись вокруг, девочка поняла, что отдохнуть здесь не очень получится, как ни крути, найдется кто-нибудь, кто потревожит и волей не волей утащит куда-нибудь, а ножки так и не отдохнут… Поэтому она решила зайти в какой-нибудь из тихих двориков поблизости, в которых обычно есть где присесть.
Совсем немного времени прошло, и нашелся довольно привлекательный дворик. Вдоль домов были высажены деревья, которые закрывали окна где до третьего, а где и до четвертого этажей. У подъездов привычно стояли разные машины и мусорки, а посередине была отгороженная заборчиком детская площадка с несколькими деревянными скамеечками.
Девочка осмотрелась и поняла, что это довольно притяный дворик для её ножек. Она немного прошлась, оглядываясь по сторонам, и заметила, что одна скамеечка как раз попадает под тень большого дерева, вот там она и решила посидеть.
Усевшись, она начала обдумывать куда еще можно пойти, конечно же, уже не сегодня… но завтра-то у неё снова будет весь день! Она почему-то начала думать о ночных огнях города, об отражении машин на мокром асфальте, о прохладном ветерке, который задувает летними ночами в арки домов. О тёплых окнах квартир, где кто-то живет в своей вселенной, или где чья-то мама готовит ужин, или кошка лижет лапу и лениво наблюдает за прохожими…
И всё это как бы было частью того неспокойного, в центр которого она постоянно стремилась, и в то же время, было чем-то успокаивающим. Мгновением и в то же время имело какую-то умиротворяющую силу, и можно было почувствовать всю мягкость и сладость жизни, время которой равнодушно и неторопливо уносит все наши мысли, оставляет их на своих ужасающе малых отрезках, и если кто-то и вспомнит что-то значимое из своей жизни, то уж точно запутается во времени.
И девочка сидела и думала… она рассматривала колышущиеся листья на верхушках деревьев и думала, как же все до безобразия сложно и просто, как же все переплетается и запутывает нас в петли наших же чувств, страхов, надежд… и то баюкает нас на тёплом ветерке любви и малинового варенья, а то вонзается в сердце десятками спиц, и никак это не остановить и не предугадать…
А листья на верхушках говорили с ветром, они без умолку болтали с ним обо всем, что происходит внизу. И как раз сейчас они говрили, что вон там, на скамейке сидит какая-то интересная девочка, и им кажется, что она как-то черезчур задумчивая… но у неё такие забавные ямочки, наверное, она любит улыбаться. А значит, в ней есть то, что не даст совсем затеряться в мыслях и что поможет ей найти выход из самых сложных переплетений жизни. А если она еще и не жадная, то сможет этим поделиться и с другими.
-
Про зайца
За окном стоял апрель. Апрель тут был, надо сказать, замечательный. Весь в цветах, приятных ароматах и бабочках. С самого утра начинало светить солнце и не пропадало до самого вечера. А если шел дождик, то исключительно слепой, приятный, тёплый и немного мокрый.
Зайчонок только проснулся и сидел на кровати, поглаживая свои ушки. Ему доставляло огро-омное удовольствие вот так сутра сидеть с закрытыми глазами и гладить свои пушистые белоснежные ушки. В такие моменты в его голове не застревала ни одна мысль. Всё дело было в ушках и в неописуемой приятности ощущений.
И вот он открыл один глаз, затем другой и сразу начал думать: «попить чаю или кофе а может быть кофе с молоком или чаю с молоком и надо ли класть сахар и сколько сахара мне положить а может быть с вареньем а с каким». Но всё уже было решено, за это время его мохнатые лапки уже всё сделали, и перед ним стояла кружка чая с молоком и двумя кусочками сахара. «Ну и хорошо», – подумал зайчонок и пошел умываться.
Попив чаю, он решил немного прогуляться, ведь за окном – со-олнышко! Ба-абочки! Цветы! И чистый, свежий и ароматный воздух. Когда еще ему придёт в голову пойти прогуляться после чашки чая с молоком?! Конечно, откладывать нельзя! И он пошел.
Он шел по зеленым лужайкам, похлопывая своими мягкими лапками по стеблям, на которых из стороны в сторону болтались бутоны. Иногда он останавливался, привставал на носочки, чтобы дотянуться до бутонов, и нюхал их, что было силы, чтобы полностью впитать в себя это приятный запах. А когда ему наскучивало просто идти, он начинал кувыркаться, громко смеясь и пофыркивая от того удовольствия, которое его переполняло. А после кувырканий он бухался в траву на спину и нежился на солнышке.
И вот он зашел в лес. Всё было такое зеле-еное, что глаз нельзя было оторвать. Оставалось только любоваться. А когда он смотрел вверх, то даже замирал, завороженный пробивающимся сквозь листву солнцем и загадочной прозрачной дымкой, которая летала в этих лучиках...
Но тут на пути ему попался колодец. Обычный колодец. Только без всяких ручек и вёдер. То есть такая дли-инная дырка в земле, а там внизу должна быть вода… Зайчонок подошел к колодцу, заглянул в него так, что его ушки свесились внутрь, и сказал:
— Привет!
— Привет, — неприветливо ответил кто-то.
— А ты чего тут делаешь?
— Сижу.
— Там же темно и неую-утно, — он чуть-чуть призадумался, — и, наверное, даже сыро.
— Ну и что.
— А тут солнышко светит, и бабочки летают, — сказал зайчонок, улыбаясь.
— Угу, — снова ответил кто-то неприветливо.
— А что у тебя случилось? Зачем ты там сидишь?
— Хочу!
— Ну, как можно хотеть сидеть в таком тёмном, сыром и неуютном месте?
— Просто, — уже не неприветливо, а как-то очень грустно ответил кто-то.
— Просто не бывает, — слегка вредничая, сказал зайчонок.
— Бывает.
— А как ты будешь выбираться?
— А… у меня верёвка есть… и вообще, я собираюсь здесь жить.
— Но к тебе же никто в гости не придёт, в такое тёмное, сырое и неуютное место, тебе же будет очень скучно, — с жалостью сказал зайчонок.
— Не будет! А если будет, то я лягу спать.
— Тогда тебе надо будет очень много спать, — задумался зайчонок.
— Тогда я буду много спать! — не выдержал кто-то.
— Вылезай, пойдём погуляем вместе, а потом мы можем попить ча-аю, — зайчонок особенно радостно закончил фразу, так как пить чай он любил безумно.
— Не знаю… там ничего интересного. Лес, трава, небо. Я всё уже видел.
— Ну и что! Я тоже! Но ведь это совсем не значит, что это всё тебе уже не нужно. Ведь это так хорошо, кувыркаться на лужайках, сидеть в травке, окруженным ароматом цветов, и наблюдать, как проплывают нежные пушистые облака, — тут он особенно замечтался и даже не заметил, как из глубины колодца вылетел один конец веревки.
— Привяжи, пожалуйста, — каким-то виноватым тоном сказал кто-то из колодца.Зайчонок привязал верёвку как можно крепче к ветке дерева и уселся, раскинув задние лапки, а передними лапками он от волнения тянул ушки вниз и завороженно (даже рот приоткрыл) смотрел на выпирающую верхушку колодца.
— Привязал? — донеслось оттуда.
— Да, да! Вылезай! — в нетерпении крикнул зайчонок, ему так хотелось наконец-то увидеть, кто же это там сидел, он даже начал подёргивать задними лапками.Верёвка заметно натянулась, видимо, кто-то уже начал лезть наверх. И зайчонку казалось, что это будет бесконечно. Ему всё хотелось, чтобы скорей этот кто-то уже вылез.
Прошло, наверное, около минуты, и тут показалось два уха. Только это были чёрные ушки, и мех на них был слипшимся и некрасивым. Потом показалась мордочка, с грустными-грустными глазами, и затем, спрыгнув с каменного бортика колодца, перед зайчонком оказался такой же заяц, только ужасно немытый и печальный.
— А знаешь что! Сперва мы тебя помоем!, — радостно сказал белый зайчонок, схватив за лапу грустного и потащив его за собой, — а потом пойдем пить чай с вареньем! — на бегу кричал он, — а потом пойдем кувыркаться на лужайках, бегать за бабочками и смотреть на облака-а!
А грустный зайчонок ничего ему не отвечал, он просто еле успевал перебирать лапками, озираться по сторонам и впервые в жизни замечать, как всё наливается красками, как приятно пахнет вокруг, какие зеле-еные деревья, какое чудесное синее небо и какое безумно приятное солнце!
Рисунки Натальи Януш.
-
Стишки
Сижу за столиком и вдруг зачесалась нога.
Разговариваю с Толиком, тема разговора — электромагнитная дуга.
Я уже о дуге и не думаю, нога очень сильно чешется,
Говорю Толику, — Погоди, у меня нога очень сильно чешется.***
Сижу я летним вечером в своей квартире и смотрю в окно.
На улице, на проволоке, на шнуре (что там ещё?) сушится сукно.
Ну, думаю, пиздец! Сукно на улице висит, ну кто его повесил?
И кот сидит на подоконнике, не курит и не пьёт и хвост чуть свесил.***
На улице мужчина подошёл и, значит, спрашивает:
– А где вы, молодой человек, взяли такое кашне?
А я и не помню, говорю, – не помню, – а он всё допрашивает.
Ну, надоело мне, думаю: «чёрт с ним», отдал ему кашне.***
Небо трещинами утра
Сквозь окна пробьётся.
Разбудит тебя,
Усталость в клубок завернётся.Улица людьми обнимет.
Глазами, суетой лица покажет.
Пойдёшь, а сам ещё во вчера застрял,
Мысли все поразмажет.Куришь, не хочется, думается:
Потерял всё, тоска лицо свела.
Девочка бежит, летит, бант болтается,
А тут, внутри, всё коряво, ноет, скулит, мается.***
Побыть бы чьим-то псом,
Чтоб в гриву кто-то руки запускал
И вечером, после работы, нехотя ласкал.***
Накинув куртку и сметая крошки со стола,
Я вышел рано утром, ты ещё спала.
Кричали чайки, гудели пароходы,
А выше этажом опорожняли задние проходы.Я шёл по влажному асфальту улиц,
Беседовал с собаками, курил.
И памятью любимых лиц
На перекрёстке сбитый человек застыл.***
На фиолетовом прибоя полотне
Оранжевым пятном ты появилась,
И алым полились твои слова,
И радугой вдруг стала голова.***
Пока на кухне мыла ты посуду,
А я в кладовке дрель искал.
Нещадно одиноко на Бермудах
Корабль без матросов проплывал.***
Красными пятнами, лентами на ветвях
голых, дрожат, срываются лоскуты
меня.Пьяное утро, шинами мокрыми по афальту, бодрит.
Небо оттает, солнце растопит.
День закричит.Сторонясь глаз, под конвоем домой
иду. Может быть завтра уже
на убой?Фонари одинокие, тёплые, позовут на прогулку
ночью. А внутри тяжёлое, бьётся и везде
отдаётся чугунно гулко.***
Ответы плавают в вине,
В сигарете тлеют вопросы.
Оседают тоскливо внутри
Мысли, заплетаются в косы.Слышишь? Монологи сумасшедших людей.
Они там внутри нагло селятся.
Кто-то из них здоровый, живой,
А какие-то завтра повесятся.Стены, лестницы, лампы, пепельницы,
Бокалы, стаканы всегда под рукой.
И душа в трещинах глиной лепится.
А это снова не я, снова кто-то другой.Утро бледным солнцем, ленивое,
Отрешённо стягивает времени одеяло.
А ты в памяти улыбаешься, светлая, счастливая.
Мне тебя так вчера не хватало.***
Тоска своими дохлыми руками
Обвила шею мне и водку предлагает.
И в общем-то она приятная особа.
И с ней порою очень хорошо бывает.***
По людной улице идёшь, тоскливо.
Суют рекламки всякие промоутеры,
Кто-то сильно просит деньги на пиво,
А кто-то вот в кафе есть брокколи.На трубе музыканты играют,
Рядом плюшевые зайцы прыгают,
В подвротне кто-то рыгает,
Бензин по дорогам машины двигает.Удалишься от всех этих презрений,
Уйдешь в себя со всеми двориками,
Найдешь, что послушать из своих сомнений,
Пожелаешь пропасть всему пропадом.Посмотришь в небо ярких красок,
Захочешь заплакать, но как-то нечем.
Да и карнавал пошлых плясок
Отвлекает, и другие пошлые речи.Пойдешь домой томимый нежностью.
Она внутри плещет, сердце баюкает.
Легко, воздушно, вытекает из трещин
Сердца, любовь и по асфальту плюхает.***
Сколько ещё ненужных строк испишет человек,
Чтобы понять, что никому не нужен он вовек.
Что он ничто, тем более никто,
И что любить он может только никого.Никто его друзья и обладает он ничем.
И вместо «почему?» надо спросить «зачем?»
Но это тоже всё излишние сомнения,
За пять минут вошедшие в формат стихотворения.***
Деревья… ветви ветер гнёт
И дождь.
Где ты сейчас?
Куда идёшь?Пропитано всё сажей, кофе...
И сигареты горло жгут.
С каждой неделей, намотанный тугой бесчувственности жгут, всё туже,
Задавит всё, что хочет вырваться наружу.***
Мораль и совесть,
честность, доброта.
С самого детства эти твари
в душе вроде крота.
И как отделаться от них
не знаешь поначалу.
Но вот вчера всё получилось,
я наслаждался, когда любовь кричала.***
Я беру твою руку правую
И смотрю в твои очки с оправою.
Ты говоришь мне своими губами,
Что, наверное, что-то есть между нами.Перевожу взгляд чуть ниже и вижу
Красную с полосками белыми лыжу.
– Лыжа! Мне пора, у меня ж физкультура!
– Ушел… в лыжника влюбилась… дура!***
Однажды мысль Ивана Пронина
бежала из его головы.
Он сначала пытался по-мирному,
был с ней только на "вы".
Но она всё пыль в глаза пускала,
затуманивала сознание...
"Суицид", глаза отводя, говорили
на родственном опознании.***
Лето, лето, лето!
Свежая котлета!Осень, осень, осень!
Жариться котлету бросим!Снег кружится, вот Зима!
Котлета, женский род, она!Весна, везде орут коты!
И с кухни запах котлеты!***
Два человека, братья по разуму,
На улицу вышли, одеты по-разному.
Думают тоже как-то отлично.
Понятия разные, что есть прилично.Один любит рыжих, другой круасаны.
Один за "Зенит", другой за "Динамо".
И первый желает нести добродетель.
Второй же в заботах о будущих детях.Но в этот весенний тёплый денёк
Всем параллельно, всё поперёк.
И всем наплевать, как Клава одета.
В небе виднеется шлейф от ракеты.***
Человеку свободного народа
В чистой яме современного социума
Жутко не хватало кислорода.
Да так, что не выразить эмоциями!И как-то темной ночью, летней
Он решил, что хватит, достаточно!
Он подготовил план намедни
(Истратил запасы силы остаточной)И план получился весьма незаурядный.
Свободный человек вышел, нарядный,
С ружъем в руках (досталось от деда),
И днем он уже не отведал обеда.***
В нерешённых проблемах головного мозга
Скрываются смутные очертания.
Чего-то такого, о чём уже поздно,
И от чего бывают страдания.***
Я говорю Пушкина языком.
Я знаю EXE, BAT и COM!
Я бегаю сутра трусцой.
Я был вчера во сне овцой!И это всё забавы ради
Я записал в своей тетради.***
Обуреваемый весеннею тоской
Иван Данилов переспал с доской
На утро он проснулся бодрым
Доска лежала и поглаживала бёдра
Он тоже их погладил нежно
И как-то так, почти небрежно
Потом они глядели в потолок
Боясь нарушить этот мира уголок
И всё глядели, что-то представляли
Иван про лес, доска же про таинственные дали
И тут щелчок, и сразу у обоих
И прочь сорвались взгляды их с обоев
И устремились в глубь души друг друга
Теперь ты друг, а я твоя подруга
Лежали невесомо, безмятежно
И музыка вдали, так нежно-нежно
Собаки со двора ей подпевали
И буйство красок, как на карнавале.***
Не зная что и где и будет как,
Василий Пронин залазил на чердак.Он лез наверх и мучали сомненья.
Сжимали руки лестницу, дрожа.
И где-то там внутри сжималось изумленье.
Как будто сел он на колючего ежа.И в голове его метались мысли нервно:
"А может быть…", "а вдруг…", "а ну и пусть!"
Ну вот и всё, вот крышка чердака, наверное.
За ней? Вон там коты и небо, а внутри вот грусть.***
"Что есть тупизна и философия?"
Спросила девушка Софья
У инженера Авосина
(Он завалил вчера лося!)."Тупизна, – говорит инженер,
– Это когда не соблюден размер.
По недосмотру чьему-то.
Оплошность! Конечно глупо!А философия, это когда
Размеры не соблюдаются никогда.
И не просто, по недосмотру.
А нарочно, с запалом, упёрто!"***
Не могу найти себе покоя.
Мне плохо и сидя и стоя.
И не в радость ни весна ни осень
С ногами размером 48***
Я бы мог полжизни прожить в лесах амазонки
Или стать хорошим мужем для какой-нибудь японки.Я бы мог съесть котлету, всю целиком
И потом вместе с хлебом запить молоком.Я бы мог двух овец побрить одной бритвой
Или сока морковного выпить поллитра.Я бы мог прокатиться на лыжах с горы
Или скушать немного кленовой коры.Но пока я сплю, со мной спят мои руки
И мозг мой гниет от гнетущей скуки.***
Сруби сосну, убей оленя,
Пожри, поспи – убьешь и время.***
Как-то раз в кафе зашел,
Официанта там нашел,
Говорю ему: «Давай!
Каппучино подавай!»
Отвечал он мне несмело
(дрожью всё покрылось тело):
«А конфуз такой у нас –
кофе кончился запас»
Я уж думал впасть в кручину,
Он мне быстро: «Нет причины
Из-за мелочи страдать.
Может, чаю наливать?»
Грозным взглядом одарил,
Говорю: «Вы что, дебил?
Кофе я хочу испить,
Посидеть и покурить»
«Извините, бес попутал,
Приходите к нам наутро»
И, откланявшись, ушел...За окошком снег пошел.
Я сидел, смотрел туда
И подумал: «Не беда...»
И, пальто снимая с крюка,
Промелькнуло: «Вот же ж сука!!»***
Коля, водопроводчик,
Заодно и ракет наводчик,
Пошел выгулять своих дочек
В парк распустившихся почек.Дочки попросили мороженого
И еще два кусочка пирожного.
Мороженое было заморожено,
Производство пирожных отложено.Так, в расстроенных чувствах, в синей кепке,
Папа-водопроводчик-наводчик, держа своих дочек крепко,
Шел быстрым шагом домой, на улице пекло,
А в сознании его, величие отечества всё блекло и блекло.