В этот чудный весенний денёк Олег Дмитриевич Кузнецов собирался на проверку местной музыкальной школы, она уже не первый десяток лет славилась своими талантами чуть больше чем на весь город, в котором жило около семи тысяч человек. Проверка была формальная, и как чиновник среднего ранга, Олег Дмитриевич должен был просто пройтись по аудиториям и зашарканным коридорам, понаблюдать процесс, поговорить с директором и завхозом, бегло осмотреть всякие малозначащие вещи, например пожарную безопасность или санитарные условия.

Об этом он размышлял, допивая утренний кофе с булочкой. Булочка была с маком, а кофе он варил сам, потому что ему просто так нравилось. В коридоре он посмотрел на своё пальто, на туфли, потом на портфель, на дверь спальни, потом на щетину в зеркале и решил, что пора бы уже выходить, а то люди ждут. Знают, что проверка будет, зачем же заставлять их нервничать…

На улице было хорошо, вообще хорошо. Солнце мягко тянулось сквозь деревья, тихо шелестели листья и было сухо. Только небольшие ручейки местами лились вдоль бордюров и с еле слышным журчанием исчезали за решетками стоков. Олег Дмитриевич шел не спеша. В правой руке портфель, левая в кармане пальцами перебирала швы и молнии портмоне. Глаза жадно и с прищуром высматривали каждую деталь пейзажа. Губы сложились в еле заметной улыбке. Удивительный день. Романтика внутри полностью совпадала с действительностью.

До музыкальной школы было не далеко, 15 минут пешком. 15 минут созерцания и гармонии с окружающим миром. Зачем же портить и комкать их в 3 минуты на транспорте? Светофор. Красный. Спешить было некуда, можно и подождать. Какая-то мамаша с сыночком перебежали, у сыночка большой ярко раскрашенный ранец квадратной формы. «Дура», — подумал Олег Дмитриевич и, дождавшись зелёного, пошёл дальше.

Вот и она, школа. Вокруг небольшой садик, в нём два дерева. Остальные зачем-то спилили, смотрится несколько голо и странно. Странно, потому что «Зачем же их, чёрт возьми, спилили?!» Ну ничего, наверное, у них были свои веские причины и, скорее всего, было проведено какое-нибудь общее собрание по поводу «облагораживания зелёной зоны на территории образовательного учреждения».

Он зашел. Внутри пахло… никак. Никакого запаха. Ему это показалось необычным, так как в зданиях таких заведений обычно как-нибудь да пахнет, то сыростью, то чем-то затхлым, то какой-нибудь хлоркой. А сейчас ничего. Это как-то подсознательно насторожило. Но всё же, нельзя вот так вот по запаху складывать мнение о таких вещах. И он не сложил, а пошел к старенькой работнице гардероба поинтересоваться, как пройти к директору. Она же в свою очередь, узнав кто он, решила даже провести его, из-за чего ему стало жутко неудобно. Во-первых потому что она очень медленно ходила, во-вторых потому что она очень много говорила, а в-третьих вынуждала чувствовать неудобство из-за того, что в таком возрасте и состоянии вот так себя утруждает. И за это уж, наверное, можно было потерпеть её медленный шаг и обилие речей! И Олег Дмитриевич вытерпел.

Кабинет директора располагался на втором этаже. Слава богу, не на третьем! Наулыбавшись друг-другу, старушка и Олег Дмитриевич распрощались. Постучал в дверь.
— Да-да, войдите!

И вошел.

— Здравствуйте, меня зовут Олег Дмитриевич. Я пришел к вам с проверкой. Вам должны были позвонить в четверг по этому поводу.
— Да, конечно, здравствуйте, Олег Дмитриевич! — воскликнул директор, широко улыбаясь.
— Добрый день, — ответил Кузнецов и подумал, что этот директор как-то перебарщивает с интонацией и добродушием.
— Меня зовут Николай Николаевич. Ну-с! С чего начнем!?
— Давайте, пожалуй, просто пройдёмся, покажете что тут у вас. Как хотите, в общем, всё равно ведь всё осмотрим, — рассеяно проговорил Олег Дмитриевич и задумался откуда он взял это чёртово «Ну-с!»? Ему прямо как-то не по себе стало даже. Он оглянулся на дверь, посмотрел на шкаф у стены, в окно, на стол директора, но нигде не было ничего страшного и пугающего. Но вот это его «Ну-с!» Очень неприятно!
— Прекрасно! Чай оставим на потом! Сразу к делу! В таком случае, давайте начнём с наших классов фортепиано. Очень талантливые ребята!
— Хорошо, очень интересно. Хотя я в музыке больше любитель.

Директор встал, подошел к двери, открыл её, вышел и жестом пригласил следовать за собой. Они пошли по коридору.

— Ну это ничего! Даже любитель будет очарован нашим Даней! Мастер! Гений!! Скоро весь мир о нём заговорит!
— Неужели так хорош, — пробормотал Кузнецов, рассматривая на дверях чёрные таблички с золотистыми цифрами и надписями, потёртый паркет под ногами, потёки на потолке… Что же здесь у них протекать может на втором этаже? Крыша ведь на третьем… Может кто-то суп разлил пока нёс из кухни в класс… Чёрт возьми! Какой суп? Какая кухня? Интересно, что там за Даня такой уникальный? Может быть он глухой или немой? Гениями так просто не бывают ведь. Может у него ноги нет? Это логичнее, хотя если бы не было руки, то это, несомненно, был бы гений. Одной рукой на фортепиано…
— А вот мы и пришли!

Директор без стука открыл дверь с такой же чёрно-золотистой табличкой «Класс фортепиано». «Интересно», — подумал Олег Дмитриевич, «Даня здесь постоянно сидит или нет? От чая я бы сейчас уже не отказался.»

Класс был небольших размеров, на окне старая пожелтевшая штора. За фортепиано, видимо, Даня. Невысокий худенький мальчик, без очков, зачем-то, в белой рубашке и строгих штанишках. Он оглянулся на вошедших. Взгляд у него был слегка замученный. Рядом с ним сидела женщина в кошмарном чёрном платье с блёсткам. «Какого чёрта они так вырядились?», — подумал Кузнецов.

— Даня! Не отвлекайся! Сколько тебе повторять!? — повышала голос преподаватель, подкрепляя каждый слог ударом ладони о фортепиано.
— Елена Николаевна! Ну что Вы, в самом деле, так шумите?! — быстро заговорил директор.
— Ох! — она обернулась с испуганными глазами и немного подскочила на стуле.
— К нам гость пришел, а Вы вот так вот! Не хорошо! Познакомьтесь лучше, Олег Дмитриевич!
— Ой, здравствуйте. Так неожиданно. А мы как раз занимаемся. Данечка у нас умница! На прошлом областном конкурсе первое место занял!
— Здравствуй, Даня. Хорошо играешь? — спросил Кузнецов и подумал, что это был дурацкий вопрос. — Нравится играть? — опять не то, подумал Кузнецов. — Как тебе здесь? — наконец-то спросил он что-то, более или менее похожее на адекватный вопрос мальчику-пианисту в данной ситуации.
— Хорошо, — сказал мальчик слабым голосом и опустил глаза.
— Да ему здесь просто здорово! — воскликнул улыбчивый директор и потрепал мальчика по голове.
— Ну, Данечка, покажем Олегу Дмитриевичу как мы хорошо умеем играть?

Данечка молчал.

— Мне кажется, он немного устал, — сказал Кузнецов, — Раз он выигрывал соревнования и так усердно занимается, пожалуй, мне не обязательно видеть, как он играет, чтобы убедиться в его умениях.
— Ну что вы?! Данечка устал?! Ерунда! Даня, ты ведь не устал?!

Даня продолжал молча рассматривать что-то на полу.

— Ну в самом деле, мне кажется он устал. Так что, давайте продолжим осмотр, — сказал Кузнецов. — Что у вас еще есть? Ещё гении? Лауреаты какие-нибудь?
— Даня, как тебе не стыдно?! — с укором сказала Елена Николаевна. — Человек из правительства пришел посмотреть на нашу школу, а ты так всех подводишь!
— Николай Николаевич, пойдёмте? — с надеждой и нетерпением проговорил Кузнецов и открыл дверь.
— Как вам угодно! Как вам угодно! — снова почти заорал директор, уже не обращая внимания ни на Даню, ни на преподавателя. — Теперь флейта! — уверенно сказал он и уже направился по коридору.
— Подождите, — задумчиво сказал Олег Дмитриевич, — я там видел интересную табличку на двери. «Хоровой класс по переходу с А на Я и с А на Й». Можно посмотреть?

Директор уже было открыл рот для очередной громогласной реплики, но так и застыл на пару секунд.

— Да, конечно! — оттаял он. — Пойдёмте! Только там сегодня ровным счетом ничего особенного!
— А что это вообще такое? — спросил Кузнецов, неспешно шагая рядом с директором.
— … это узкоспециализированное направление в хоровом пении. Тут, увы, похвастаться ничем не можем, — сказал директор, улыбаясь и виновато развёл руки.
— Ну, это ничего, не везде же быть лучшими.

Директор воспринял это как комплимент и вновь оживился.

— Это вы точно подметили! — проорал он и расхохотался.

Они подошли к двери с табличкой «Хоровой класс по переходу с А на Я и с А на Й». Внутри было тихо, только какой-то нудный голос что-то вещал. Директор громко постучал, подождал немного, и они вошли.

В классе стояла какая-то совсем унылая атмосфера, на лицах у детей читалась смертная скука. У преподавателя — легкая тень безразличия и самодовольства, которое куда-то пропало при виде директора.

— Здравствуйте, Михаил Евгеньевич. Помните, я говорил про проверку в школе? Вот, знакомьтесь, Олег Дмитриевич.
— Эээ… Здравствуйте, — было видно, что он как-то не был готов к проверке и совершенно не знал, что сказать дальше.
— Ну, чем порадуете?! — поддержал директор.
— Нуу… Занимаемся, — немного неуверенно сказал Михаил Евгеньевич.
— А чем вы тут занимаетесь? — вступил Кузнецов. — Поёте?
— Нуу… Да. Но не совсем. У нас сегодня теоретическая часть. Читаем… пишем.
— А давно существует ваше отделение? Ни разу о таком не слышал, — поинтересовался Олег Дмитриевич.
— Нуу… Уже 3 года.
— Как интересно! — Кузнецову и вправду стало интересно. — А можете продемонстрировать?
— Эээ… М… Да, конечно. Коля, открой, пожалуйста, седьмое упражнение на сорок третьей странице.

Олег Дмитриевич опёрся на первую парту руками, уставился в окно и стал ждать детского голоска, который споёт ему переходами с А на Я и с А на Й о божественной невинности и о жизни, в общем, обо всём…

— Айй… Айй… Аййаа… Аййаа… Айй… Айй… Аййаа… Аййаа…

Кузнецов сначала не понял, что происходит. Он стоял, смотрел в окно и судорожно думал, почему не слышно того божественного голоска. А вместо этого какие-то невнятные «ай» и «айа». Он выпрямился, приставил кулак к подбородку, сделал задумчивое лицо, чтобы не выдавать своего смущения, и стал ходить взад-вперёд между партами учеников и столом преподавателя. Он понял, что не обратил внимания на слово «упражнение» у Михаила Евгеньевича. Мальчик продолжал упорно выводить «ай» и «айа»…

«Что за чёрт? — думал Кузнецов. — Кому это надо и что они здесь делают? Бедный Даня…»

— А вы… поёте? — вежливо поинтересовался Олег Дмитриевич.
— Нуу… Ммм… Это же всё не так просто, сначала нужна подготовка. Без теории тут никуда. И… дисциплина.
— А причем тут дисциплина? — не понял Кузнецов.

Михаил Евгеньевич занервничал, начал посматривать на директора и ёрзать на стуле.

— А хотя, есть у нас одна ученица! — воскликнул он. — Настя! Она у нас певица. Да, Настя? — с иронией сказал он.

Девочка на последней парте потупила взгляд и опустила голову.

— Только она совершенно не дисциплинирована, ни одного домашнего задания! Ничего не хочет делать! Но при этом поёт! Ну не смех ли?! — он ожидал поддержки директора, но тот замер и с тревогой в глазах уставился на Кузнецова.

У Олега Дмитриевича был задумчивый вид.

— А она может сейчас спеть? — спросил он.
— Что? Ну да, конечно, конечно, — сбиваясь, проговорил Михаил Евгеньевич. — Но я не знаю, как Вам это понравится, она ничего не делала… Настя, спой, пожалуйста.

Настя сидела и никак не реагировала. Михаил Евгеньевич попросил еще несколько раз, прибавив еще несколько «пожалуйста». Потом к ней уже подошел директор и начал что-то нашёптывать с мерзко ласковым выражением лица. Она кивала ему в ответ, и наконец он отошел от неё с торжествующей миной.

Она встала и запела…

Чёрт возьми! Что это был за голос! Это был луч солнца, огромное белое пышное облако, поляна одуванчиков, бетономешалка с ромашками, божественное явление! Она пела, Кузнецов стоял в оцепенении. Он не мог ни двинуться, ни сказать что-либо, даже если бы ему сейчас дали в ухо, он бы никак не отреагировал. Так она пела вечность, через минуту вечность кончилась.

Олег Дмитриевич повернулся и быстро вышел из класса. Директор выбежал за ним.

— Я так и знал, что Вам не понравится! Так и знал! Ну, Настя! Ну это всё равно было всего лишь временное нововведение, что за чушь «Хоровой класс по переходу с А на Я и с А на Й»!? Только подумайте!
— Думаю, я видел, у вас течёт на втором этаже, и паркет местами прогнил. В холле я не видел ни одного огнетушителя. Думаю, дальше проводить проверку не имеет смысла, так как могут обнаружиться еще нарушения, что вообще может грозить вам закрытием. Так что разберитесь с этим, а пока, на две недели я приостанавливаю вашу деятельность.
— Но как?! Но что?! Ну почему?! А! Всё же… Ведь, Даня!

Кузнецов уже ничего не хотел слушать. Он быстрым шагом шел к холлу, потом через дверь и на свежий весенний воздух. Но это не принесло никакого облегчения, а только сделало всё ещё хуже. Зародившийся внутри ужас уже никак не сочетался с этой весной. Зачем?! Зачем там мучают этих детей? Зачем уродуют всё то, что в них есть прекрасного? И кому нужны эти мучения?! Директору? Да ему эти дети вообще не нужны. Ему — зарплату, кресло, стол, хоть какую-нибудь власть, и он будет счастлив! Преподавателям? Да большинство из них сами дохнут со скуки! Да и цель у них не научить ребёнка, а заставить его выиграть какой-то областной, опять же, никому не нужный конкурс! Тогда зачем?! Что это вообще такое? Для кого? Не для детей уж точно! Но для кого тогда?!

И все эти мысли снова и снова одна за другой по кругу вертелись, роились в голове у Кузнецова, и он уже не понимал, куда идёт и зачем, и что ему сейчас делать. Он обнаружил, что уже сидит на чёрной литой оградке в парке, смотрит на пыльную тропинку и в голове у него звенит пустота. Ведь он тоже здесь. Он тоже заканчивал какой-то модный лицей, потом институт, потом еще что-то. И всё для чего? Для того, чтобы кушать маковые булочки на завтрак, запивать их кофе и потом идти на работу за свой стол с креслом…

В этот день на работе Кузнецов пожаловался на головную боль с самого утра и почти ни с кем не разговаривал, зарывшись в каких-то бумагах, которых накопилось достаточно, чтобы целый день провести за ними. А вечером, по пути домой, он купил пол-литра водки, две шоколадки и какой-то старый советский фильм, который давно не смотрел. И на следующий день, допив кофе с булочкой, начисто выбритый он пошел на работу, а по дороге иногда весело насвистывал мелодию из вчерашнего хорошего фильма.